Ровно 25 лет назад США начали удары по Афганистану, положив начало первой военной кампании в рамках глобальной «войны с терроризмом». Сегодня талибы снова у власти, женщины и девочки живут в условиях жестких ограничений, а страна остается в глубоком экономическом и гуманитарном кризисе.
Но в этой истории есть и другая линия: долгие стремления самих афганцев к демократии, конституционному управлению и гражданским правам, которые не исчезли даже после краха республики в 2021 году.
Ровно 25 лет назад США нанесли удары по Афганистану, атаковав тренировочные лагеря «Аль-Каиды» и военные объекты талибов. Так началась первая военная кампания в объявленной Вашингтоном «глобальной войне с терроризмом» — кампании, которую поддержала международная коалиция, выросшая примерно до 50 стран, и которая стала прямым ответом на теракты 11 сентября 2001 года.
Тогда президент США Джордж Буш-младший называл эту войну борьбой против всех, кто стремится «экспортировать террор», и против тех правительств, которые поддерживают таких людей или укрывают их. Сегодня, четверть века спустя, талибы снова у власти, женщины и девочки в Афганистане сталкиваются с жестокими ограничениями, а страна продолжает бороться с экономическим и гуманитарным кризисом.
К 25-й годовщине 11 сентября на Западе вновь развернулась волна комментариев о войне с терроризмом и ее противоречивом наследии. Но, как подчеркивается в этой истории, во многих таких обсуждениях по-прежнему не хватает главного голоса — голоса самих афганцев, которые сильнее всех пережили и сам конфликт, и его последствия. Именно их давняя надежда на демократию, как утверждается, все еще жива.
Для многих афганцев американское вмешательство после 11 сентября стало неожиданной, но желанной возможностью. Авторы текста, родившиеся и выросшие в годы конфликтов, напоминают: перед 2001 годом страна уже прошла через десятилетия войны, включая первый период правления талибов с 1996 по 2001 год. На фоне прихода США обещания демократии и прав женщин казались шансом построить более устойчивое и более свободное государство.
Когда талибы были впервые свергнуты в конце 2001 года, в стране действительно возникла волна надежды. Миллионы граждан из разных слоев общества с энтузиазмом участвовали в выборах. Появлялись независимые медиа, семьи отправляли сыновей и дочерей в школы и университеты. И дело было не в том, что афганцы просто перенимали чуждые западные ценности, а в том, что эти возможности совпали с собственными, очень давними внутренними устремлениями.
Задолго до 2001 года в Афганистане существовала своя традиция борьбы за политические реформы. Первые движения за конституционное правление появились еще в начале XX века. Конституция 1923 года, принятая при реформаторе Амманулле-хане, заложила основы гражданских прав. В 1964 году была принята новая конституция, открывшая период модернизации, свободной прессы и парламентских дебатов. Затем последовало так называемое «десятилетие демократии» с расширением, пусть и ограниченным, гражданских прав. Этот этап завершился переворотом 1973 года, после чего страна пережила коммунистическое правление, советскую оккупацию, гражданскую войну и, наконец, первое захватывание власти талибами в 1996 году.
Однако два десятилетия западного присутствия после 2001 года принесли и новые проблемы. Многие международные решения, как отмечается, непреднамеренно усиливали безответственных местных игроков и закрепляли системную коррупцию. Президентская модель, выстроенная после 2001 года, была сильно централизована. Политика часто строилась на неформальных личных связях и патронаже, а концентрация власти в руках президента все хуже соответствовала меняющейся социальной и силовой реальности.
Крупные города Афганистана действительно пережили заметные социальные и экономические изменения. Но сельские районы зачастую несли на себе основную тяжесть военных операций, ночных рейдов и институционального запустения. Именно на этих обидах и структурных слабостях талибы сумели построить часть своей поддержки и оправдать вооруженное восстание.
Катастрофический крах республики в августе 2021 года, по мнению многих наблюдателей, не был следствием простого разочарования населения в республиканской власти. Это был результат глубоких системных проблем, которые накопились за два десятилетия международного вмешательства. При этом продвижение демократии и государственное строительство официально были важнейшими целями миссии, но на практике часто отходили на второй план перед более срочными контртеррористическими задачами.
Не менее важно и то, что миллиарды долларов иностранной помощи направлялись в сектор безопасности. Значительная часть остальных средств уходила на высокие расходы, связанные с обеспечением услуг и поддержанием международного присутствия. Поэтому язык прав человека и демократии нередко использовался для оправдания противоречивых и краткосрочных военных действий, которые сами же подрывали развитие демократических процессов и верховенства закона.
Особенно болезненной оказалась тема прав женщин. На Западе афганок часто представляли как главную группу, которую нужно спасти от репрессивного режима талибов 1990-х годов. Но сами женщины были исключены из 80% мирных переговоров, проходивших с 2005 по 2020 год. А из двусторонних переговоров США и талибов, завершившихся подписанием Дохийского соглашения в 2020 году, их полностью устранили.
После ухода западных сил некоторые и сегодня пытаются представить талибов и их политику как выражение афганской культуры, религии и традиции. Но, как подчеркивается в тексте, для этого аргумента нет достаточных оснований — особенно с учетом того, что талибы так и не выразили готовности подвергнуть свое правление общественному контролю. Их власть не опирается на согласие народа: это де-факто власть, основанная на завоевании и запугивании, а не на выборах или иных формах проверки общественным мнением.
Спустя пять лет после возвращения талибов женщины по-прежнему системно исключены из общественной жизни. Исследование, на которое ссылается текст, показывает: гендерный апартеид выходит далеко за рамки указов талибов. Семьи, сообщества, институты, гуманитарная помощь и международная дипломатия могут как укреплять эту систему, так и сопротивляться ей. При этом нынешний режим выстроил более бюрократическую и всеобъемлющую модель гендерного исключения: уже более 120 указов ограничивают женщин в образовании, работе, передвижении и участии в общественной жизни.
Международная реакция колебалась между осуждением талибов и попытками взаимодействия с ними, но целостной стратегии так и не появилось. И все же, несмотря на все провалы и тяжелые последствия, период после 2001 года изменил социальную ткань Афганистана так, что это уже нельзя легко обратить назад. Миллионы людей получили опыт публичной жизни, глобальной связанности и участия в дискуссиях о правах человека. Сегодня внутри страны и в афганской диаспоре существует новое поколение — молодежь, ученые, журналисты и гражданские активисты, которые сопротивляются авторитарному правлению талибов.
Главный вывод, к которому подводит этот текст, звучит жестко: устойчивый мир нельзя строить, если рассматривать Афганистан лишь как арену для силового соперничества и внешнеполитических экспериментов. Международное участие должно быть скоординированным и условным, женщины должны участвовать в принятии решений, а помощь — доходить до организаций, которыми руководят женщины. Если же диалог с талибами необходим, то дипломатический доступ и привилегии должны быть связаны с измеримыми показателями по образованию, работе и свободе передвижения. Также необходима поддержка Международного уголовного суда и механизмов подотчетности ООН.
Итоговая мысль проста: за пределами упрощенных представлений о «неизменной культуре» в Афганистане по-прежнему живы глубокие местные стремления к правам, достоинству и ответственному управлению. Именно они, несмотря на все потрясения, удерживают надежду на демократическое будущее.
